Кумиротворение — это болезнь

ПИСАТЕЛЯ Владимира ВОЙНОВИЧА выдворили из СССР в 1980 году (с последующим лишением гражданства) — за его «идеологическую несовместимость» с правящей партией, за напечатанный за границей роман «Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина», за повесть «Иванькиада», за слишком острый язык. Войнович уехал в Германию, в Мюнхен, некоторое время работал в Америке.

В Россию Владимир Николаевич вернулся с триумфом. Взбодренная перестройкой страна хохотала над наконец-то легально изданными похождениями Чонкина, над пророческой «Москвой 2042», в театре «Современник» до сих пор собирает полные залы спектакль «Кот домашний средней пушистости», поставленный по его повести «Шапка». Горбачев вернул Войновичу отнятое гражданство. За гражданством последовала премия «Триумф». И — как апофеоз — только что присужденная Государственная премия за новый роман «Монументальная пропаганда».

— Великой Фаине Раневской, по ее собственным словам, надо было сыграть Чапаева, чтобы получить звание народного артиста СССР, вам же — как минимум написать роман «Секретарь обкома», чтобы стать лауреатом Государственной премии.

— Я до последнего момента был уверен, что Путин не подпишет указ о моем награждении. А он подписал. Теперь даже не знаю (смеется), не поменять ли отношение к власти.

— И как, поменяете?

— Я считаю так: я остался самим собой, что для меня всегда было важно. Роман, за который мне дали премию, написан в том же духе, что и прежние книги. Значит, изменилась власть. А я именно этого всегда и хотел.

— Сатирик — самая тяжелая стезя, какую только может выбрать писатель. Вы согласны?

— Знаете, я себя не считаю в полной мере сатириком. Я просто пишу… Мою первую повесть один критик отметил большой ругательной статьей, в которой было написано буквально следующее: «Войнович придерживается чуждой нам поэтики изображения жизни как она есть». Мне это очень понравилось, и я дальше старался изображать жизнь как она есть. А куда меня кривая выведет, никогда не заботился.

Сам себе камертон

— Чувствую юмора зависит от возраста?

— Наверное, зависит… Смягчается. Там, где в молодости просто хохочешь, в старости лишь улыбаешься.

— Это качество врожденное или благоприобретенное?

— Врожденное. А потом может развиваться. Или не развиваться.

— Есть ли среди ваших друзей «камертоны», по которым вы проверяете, смешно ли то, что вы написали?

— У меня есть я сам. Я читаю вещь своим друзьям и, бывает, сам смеюсь. Если написанное даже мне покажется смешным, значит, это на самом деле смешно.

Я вообще свои вещи воспринимаю лучше на слух. Читаю абзац и чувствую, что мне и читать-то его не хочется. Тогда я его аккуратно карандашиком — вон. Порой мне даже неудобно, что так смеюсь над своими собственными произведениями.

— Меня всегда поражало, почему люди с такими серьезными лицами читают анекдоты.

— Это вообще загадка анекдота — в написанном виде он «не работает». Не знаю, чем это объяснить, но написанные на бумаге анекдоты редко смешат.

Лучшее время для анекдота — глухое. Когда цензура свирепствует, власть никакой критики не допускает. Для анекдота важен живой рассказ, он переходит из уст в уста, обкатывается, что-то отбрасывается, что-то добавляется… Если же его можно придумать и сразу напечатать, он становится «невкусным», словно непропеченный хлеб.

Инстинкт сохранения человечества

— Герои «Монументальной пропаганды» — как и большинство наших пожилых современников — пережили крушение идеалов. В романе они жалки, смешны. Но ведь это же страшно — вне зависимости от того, плохи или хороши были идеалы.

— Это и страшно, и смешно. Смешны люди, которые меняют идеалы и легко приспосабливаются ко всему. Например, партфункционеры, стоящие со свечками в церкви. Еще недавно они были, как им полагалось по Уставу КПСС, воинствующими безбожниками. А теперь такие религиозные — выучили молитвы, знают, какой рукой надо креститься. Кроме Жириновского. Он, по-моему, до сих пор путается.

— И вот пришло поколение, у которого идеалов нет совсем. И рушиться просто нечему.

— Идеалы постепенно возрождаются. Ведь человек не меняется. В нем всегда борются два начала: эгоистическое и альтруистическое. Во главе эгоистического начала — инстинкт самосохранения: оттолкнуть конкурента, ухватить что-нибудь для себя. Альтруистическое же начало — инстинкт сохранения человечества. Для оправдания первого есть ханжество, для поддержки второго — идеалы. Они не умирают, но, бывает, затмеваются.

— В городе Долгове (место действия «Монументальной пропаганды». — Ю. Ш.) от памятника Сталину остался лишь пустой постамент. Но «свято место» пусто не бывает — оно должно быть заполнено.

— У нас уже предлагают вернуть на место Дзержинского, Сталина, а некоторые уже не против поставить и Путина.

— Он упирается?

— Может быть… Но против соблазна увидеть свой памятник при жизни не все могут устоять. Сталин тоже говорил, что он против своих портретов и памятников, но ничего не поделаешь: народ так выражает свою любовь. И Мао Цзэдун говорил, что он лично ни в чем не виноват — у китайцев такая психология, им нужен вождь, и раз его избрали, то…

— Творение кумира естественно для человека?

— Кумиротворение, или идолофрения, как я это называю, есть везде. И это именно болезнь. Просто в России она принимает особые формы. Мы же всегда чему-то истово поклонялись. Правда, потом объекты поклонения легко свергали. Когда-то сбросили в Днепр всяких сварогов и дажбогов. После революции крушили церкви, превращали их в свинарники и готовы были до безумия поклоняться Ленину и Сталину. Мне одна старая женщина, давным-давно живущая в Америке, рассказывала: «Я помню, как шла с демонстрацией по Красной площади мимо Мавзолея, увидела Сталина и подумала: «Вот сказал бы он мне: «Умри за меня!» — и я бы немедленно умерла».

В Америке, к примеру, этим тоже «болеют» — был культ Элвиса Пресли, теперь культ Мадонны, Майкла Джексона.

— Но американцы не смотрят на Мадонну или Пресли с такой надеждой, с которой смотрят у нас на «хозяев постаментов».

— У нас главное — вера в чудо и чудотворцев. Еще совсем недавно был объектом повального поклонения Солженицын. Как его ждали: «Ну почему он не едет? Почему он не едет? Вот он приедет и скажет!» И вот он приехал. И сказал. Все ринулись читать его слова, думая, что там — ответы на все вопросы. И — разочаровались, потому что Солженицын — человек и не в состоянии сотворить чудо. А им нужен Бог.

— Жизнь на два дома — Москва и Мюнхен — необходимость или дополнительный адреналин?

— Необходимость. Дочь у меня выросла там. Мы уехали, когда ей было 7 лет, и она абсолютно «тамошний» человек. Жена, естественно, хочет быть ближе к дочери. А я хочу быть здесь, но и с семьей тоже хочется жить.

— Чем привлекательна для вас жизнь в России? С Западом понятно — там чистота, комфорт, деньги.

— В России тоже что-то платят. У меня же там зарплаты никакой нет. А здесь гонорары меньше, но изданий больше. Кстати, все наши олигархи сделали свои капиталы здесь, а не в Европе или в Америке.

— Но многие до сих пор убеждены, что здесь жить нельзя, — здесь плохо, бедно.

-Так думают в основном пассивные люди. Активные преуспевают и здесь, и там. На Западе легче устроить свою жизнь талантливому музыканту или ученому, не востребованному в России. Возможно, он там не будет тосковать по Родине, потому что его Родина — это пробирки, колбы, лаборатории, а не березки, растущие возле дома.

Но в той же самой Германии человек в возрасте за 40, скорее всего, останется без работы, будет жить на пособие. А потом все наши начинают ругать местную власть, местную жизнь. Что их считают людьми второго сорта… Так возвращайся на Родину — будешь человеком первого сорта!

Юлия Шигарева
21.03.2005