Почему человек юморист? Это смех от бессилия

«Чонкин жил, Чонкин жив, Чонкин будет жить!.. Неповторимый юмор Войновича творит чудеса – будет смешно до слез!»

Так представлена новая, третья знаменитая книга знаменитого писателя, автора книг «Иванькиада», «Москва-2042», «Монументальная пропаганда» и других, столь же язвительных, сколь, в сущности, и горьких.

Я приглашена в загородный дом Владимира Николаевича.

— Ваш поселок называется «Советский писатель» – вас из советских писателей прогнали, а вы тут…

— Сейчас эти названия, «Советский писатель», «Комсомольская правда», «Ленком», — всего лишь так называемые бренды, потерявшие прежнюю суть.

— Давно здесь живете?

— Три года. Пять лет назад у меня умерла жена Ира. Потом я встретил Светлану, тоже потерявшую мужа. Я о нашем браке написал стихи с такими строчками: «Две судьбы осиротелых мы с тобой свели в одну».

— Вы счастливы?

— Да, мне очень повезло на склоне лет полюбить и быть взаимно любимым такой женщиной, как Светлана.

— А как вам повезло создать народного героя Чонкина? Что это было, озарение, во сне приснилось, взяли и решили, что напишете характер, который станет всенародно любим?

— Озарение имело место. Я стоял на площади Разгуляя в 58-м году, летом. Там продавали газированную воду. Помните такое устройство, телега на двух колесах, сифоны. Там сидела полная тетя, наливала за 40 копеек газировку с сиропом и за 5 без сиропа. Я стоял, пил за 5 без сиропа и собирался ехать в журнал «Юность» со стихами, надеясь получить 10 рублей за строчку. Стою, пью, слушаю. Газировщица рассказывает другой тете, какой у нее сын непутевый, 14 лет, ботинки 44-го размера, а уже пьет, курит, в милицию три привода, был бы отец, дал бы ремня, но нет отца. Другая спрашивает: а где ж отец? А он, отвечает, в начале войны ушел на фронт, полковник, и не вернулся. Я отнял 14 от 58, понял, что цифры не сходятся, и думаю: врешь ты все, не было у тебя никакого полковника. Я таких женщин много видел в армии, обычно они при столовых работали. Я тут же изменил свое намерение, не поехал в «Юность», а вернулся в общежитие, где жил тогда, и написал рассказ «Вдова полковника». О женщине, у которой был какой-то солдат, он ушел на фронт, она не получала писем и стала сама себе писать от его имени. В письмах она его награждала, повышала в званиях, войну он кончил у нее полковником, Героем Советского Союза. Но не вернулся, и она сама себе написала извещение, что он геройски погиб. А я стал думать: кем мог быть этот человек и как сложилась его судьба. Я, конечно, представлял себе, что он должен быть самый рядовой солдат. Но какой конкретно? Целый год я возвращался к этому замыслу, но героя не видел. И вдруг вспомнил такую картину: 52-й год, Польша, школа авиамехаников, плац для строевых занятий. Однажды я стою, смотрю, через плац идет битюг немецкий и тянет немецкую телегу на дутых шинах. В телеге никого нет. Я удивился. Потом вижу, под телегой лежит солдат. Ногой за вожжу зацепился, и лошадь тащит его по земле. А на другой день опять та же лошадь, та же телега, но уже наверху солдат, голова перевязана, и вид у него нелепый и геройский одновременно. Я спросил стоявшего рядом сослуживца: кто это? Он говорит: это же Чонкин, конюх. И все. И я когда вспомнил эту картину, я понял, что будет роман. Появилось ощущение удачи, еще не свершенной, но предстоящей.

— Я помню прогремевший рассказ «Хочу быть честным» — почему желание быть честным власть встретила в штыки?

— Ильичев, тогда второй человек в ЦК по идеологии, возмутился: Войнович хочет сказать, что у нас в Советском Союзе трудно быть честным. Между прочим, первое название – «Кем я мог бы стать?» Там был эпиграф из австралийского поэта: «Когда печаль и горе, и боль в груди моей, и день вчерашний черен, а завтрашний черней, находится немало любителей сказать: ах, жизнь его пропала, ах, кем он мог бы стать…»

— Вся жизнь была в приписках, во лжи, но для того, чтобы это увидеть, нужна была своя судьба. Когда вы написали это, вы как бы программировали судьбу или просто слушали себя?

— И программировал, и слушал.

— Вы ведь уже были автором знаменитой песни «Я верю, друзья, караваны ракет помчат нас вперед от звезды до звезды…»

— И мог бы стать вполне преуспевающим советским литератором. Но я не мог. У меня натура была другая. И другая жизнь. Большинство моих сверстников, литераторов, заканчивали школу, Литературный институт или какой другой, и все. А я уже в колхозе работал, в армии служил, на заводе, на стройке… Человеком руководят разные устремления. У кого-то корыстные, у кого-то честолюбивые. Я начинал писать слепо, но когда стал осознавать, куда это идет, я понял, что, действительно, хочу быть честным, чтобы мне было не стыдно жить. Пока я был плотником или солдатом, я знал, что мое мнение ничего не стоит. А тут понял, что встал на ступеньку, где я за что-то должен отвечать. И за свое звание писателя, кстати.

— Перед кем отвечать? Перед мужиком, с которым вместе служили, или кем?

— Во всяком случае, перед самим собой. Но и когда я служил в армии, мои товарищи знали, что я не предам, не солгу. Мне эта репутация была дорога. И когда я понял, что в советской литературе можно достичь каких-то высот путем лжи, и заведомо бесчестных поступков, я знал, что не хочу этого, что мое честолюбие зовет в другую сторону.

— Когда вас исключали из Союза писателей, вы написали письмо, что не придете, поскольку спорить не о чем, у вас свое мнение, а они повторяют чужие слова…

— Я еще написал, что не приду на ваше заседание, потому что оно будет проходить при закрытых дверях, втайне от общественности, то есть, нелегально, а я ни в какой нелегальной деятельности принимать участия не желаю.

— Страшно не было? Идти против всех?

— Конечно, было. Но в это втягиваешься. Это сравнимо с войной. Человек приходит на войну, свистят пули, он вдавливается в землю, не может поднять голову. Потом привыкает, начинает ориентироваться, и уже не так страшно. Некоторым задним числом стало казаться, что диссидентство было безобидным занятием. Но эта была жизнь очень небезопасная. Например однажды меня отравили.

— Как это было?

— Я целую книгу написал об этом. В 75-м году меня вызвали в КГБ, сначала был не допрос, а разговор. А потом второй вызов: как бы вас вернуть в советскую литературу, вы такой хороший писатель. После чего я вышел оттуда больной. Как я подозреваю, я был отравлен сигаретами.

— Вы стали болеть?

— Да, тяжело, долго и непонятно. В 92-м году я обратился к Ельцину, чтобы мне открыли дело. Ельцин распорядился. А они все равно крутились, а дело не дали. Сунули какие-то бумажки, что все сожжено. И какие-то бумажки из своих рук трясущихся показывали. Была конференция «КГБ вчера, сегодня, завтра», я выступил и опять рассказал про это. И какой-то гэбешник сказал: да, Войновича отравили, но все общество было отравлено.

— Мне рассказывала Белла Ахмадулина, как вы уезжали в эмиграцию и у вашей 7-летней дочери Оли отобрали подаренный Беллой грузинский медальончик, и Оля заплакала и бросилась к ней: у меня отнимают твой талисманчик! И Белла басом гаркнула, откуда-то у нее прорезался бас, чтобы ребенку вернули игрушку. И игрушку вернули…

— Да. Мне предъявили ультиматум: или я уеду, или они со мной покончат. В 1980 году, после высылки Сахарова, я написал письмо, ерническое, в «Известия», что вот позвольте через вашу газету выразить мое глубокое отвращение ко всем трудовым коллективам, а также отдельным товарищам, включая передовиков производства, инженеров человеческих душ, академиков, лауреатов и депутатов, которые приняли или еще примут участие в травле лучшего человека нашей страны Андрея Дмитриевича Сахарова. Я много таких писем написал, но тут явился человек, который сказал, что уполномочен сообщить, что терпение советской власти и народа кончилось…

— А почему вы так лезли на рожон?

— А у меня другого выхода не было. Если уж вступил с ними в войну, надо воевать до конца. Они мне угрожали, а я показывал, что для меня жизнь – копейка. Хотя на самом деле это было не так.

— Вы родились с чувством юмора?

— Я читал у Жванецкого, он считает, что приобретенного не бывает. Но оно как-то развивается.

— Жванецкий замечательно говорит, кого выбирать: из писателей, из женщин, из президентов. И одну черту называет неизменно: чтобы веселый человек.

— Быть юмористом – не значит быть веселым. Эта эстрадная юмористика, она к великому юмору никакого отношения не имеет. О Жванецком я не говорю, он замечательный. Сейчас я попробую сформулировать, что такое юмор, я никогда не формулировал. Почему человек юморист? Это смех от бессилия. Видишь какие-то пороки общества, человеческие пороки, и знаешь, что это безнадежно.

— То есть или стреляться, или смеяться?

— Совершенно верно.

— А когда вы писали сатирические письма к разным начальникам – для чего? Вы же не верили, что ваши письма помогут чему-то?

— Нет, я не верил. Но я верил, что они ставят начальников в смешное положение. Что над ними будут смеяться. Это передавалось иностранными радиостанциями, ходило по рукам. И мне было приятно, что мои враги в дураках.

— Сейчас вам жизнь нравится?

— Моя собственная или жизнь страны? Мы как-то с Юрием Домбровским спорили. Он говорит: жизнь – это счастье, а смерть – несчастье. А я говорю: а я не знаю, жизнь – счастье или нет. Потому что она вся идет на фоне потерь бесконечных. После смерти моей жены Иры я впал в прострацию. Она 4 года умирала. Мне не то, что было плохо. Мне было никак. Мы прожили без малого 40 лет. И я стал сразу очень сильно болеть. Вот прохожу несколько метров и прыскаю себе нитроглицерин, потом еще, еще. Это не вызывало во мне страха. Полное безразличие. Я сидел вечерами, мне не хотелось ни писать, ни читать, ни по телефону говорить, ничего. Иногда выпивал. Немножко.

— А то, что есть дети, не помогало?

— Помогало, но у детей своя жизнь, свои друзья, свои привычки, свои пристрастия. И это продолжалось три года. Мне помогла Светлана. Мы встретились и сразу поняли, что очень нужны друг другу. И я стал оживать. И писать. Закончил, наконец, свою эпопею о Чонкине. Пушкин писал: «И может быть, на мой закат печальный блеснет любовь улыбкою прощальной». На мой закат она блеснула.

— Вы живете на два дома: Мюнхен и Москва?

— Нет, я живу на один. Я живу здесь.

— Что изменилось в нашей общей жизни? «Хочу быть честным» – а по-прежнему врем…

— Ложь трудно искоренима. Если Чехов выдавливал из себя раба, нам надо всем народом выдавливать из себя лжеца. Рабство и ложь – рядом, одно от другого зависит. Лгут все и на всех уровнях. В Америке люди были потрясены не самой историей Клинтона с Моникой Левински, а тем, что их президент врет. Вранье там считается преступлением. А у нас не считается.

— Но все-таки вы сейчас не пишете сатирических писем…

— Не пишу. Хотя есть о чем. Россия, в конце концов, вернулась сама к себе, к своей натуре. Народ, действительно, избрал себе то правительство, которого он хочет. Твердой руке он верит больше, чем свободе. Люди верят в хорошую власть, а каким образом она сформировалась, это их не волнует. И не волнуют несправедливости, не касающиеся их лично. Но кризис может сильно изменить ситуацию. Люди верят, что все хорошее зависит от высших начальников. Значит и во всем плохом тоже будут виноваты начальники. Кризис обязательно подорвет доверие к верхам. Хотя они очень умные, ребята там наверху. Но ум чисто полицейский: этих напугать, тех приручить. Это все по законам арифметики. А сейчас уже, наверное, по законам геометрии надо что-то делать. Потому что этот кризис, он будет более серьезным, чем кажется, особенно у нас, в России. И тогда народная любовь может превратиться превратится в народную ненависть. Ни к чему хорошему это не приведет.

— Что вы сейчас пишете?

— Мемуары. Чистые мемуары. Подхожу к концу.

Блиц-опрос

— Что значит красиво стареть?

— Не знаю. Может быть, просто мало думать об этом. Не делать из этого трагедию.

— Главная черта вашего характера?

— Упрямство.

— А какая черта вам нравится в других людях?

— Мне нравятся люди доброжелательные, не лживые, естественные.

— Если бы вы не стали писателем, кем бы вы стали?

— Летчиком. Я хотел быть летчиком всегда. Только недавно перестал хотеть.

— Есть ли у вас какой-нибудь девиз?

— Бог не выдаст, свинья не съест.

Ольга Кучкина
19.05.2009