Вспомнить все

Писатель Владимир Войнович: «Раньше появлялись такие вещи, что все друг другу передавали из рук в руки и говорили: как, неужели ты это не читал? Я сейчас такого не встречаю».

Владимир Войнович — один из главных представителей советской неподцензурной литературы. Тут можно вспомнить и «Иванькиаду», и «Кота домашнего средней пушистости», и антиутопию «Москва 2042», и роман-анекдот «Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина». Последнюю вещь некоторые даже ставили в один ряд с произведениями Ильфа и Петрова и Гашека. Впоследствии в писательской интонации добавилось серьезных нот. Так, в начале нулевых поистине скандальную известность приобрела разоблачительная книжка Войновича о Солженицыне «Портрет на фоне мифа». И вот теперь Войнович представил определенный итог пройденного пути — книгу мемуаров «Автопортрет. Роман моей жизни».

— Владимир Николаевич, сложно писать одну книгу 30 лет?

— Идеи написать автобиографию у меня вначале не было. Я начинал с публицистики, когда какую-то мысль хотел подкрепить фактом собственной биографии. А потом эти примеры накапливались, и все складывалось как-то само собой, потому что замысел мемуаров зависит от замысла жизни.

— Например, 30 лет назад многие были уверены, что советская власть никогда не кончится. То есть тут «даль свободного романа» была совсем непредсказуема?

— Ну, я-то не относился к этим пессимистам. И даже пари заключал, что в середине 80-х в Советском Союзе начнутся радикальные перемены. Был уверен: вернусь в Россию — и таких запретов в литературе, как раньше, просто не будет.

— Андрей Синявский говорил о стилистических разногласиях с советской властью. Вы — об органических. Поясните.

— У меня есть такая пьеса «Трибунал». Там герой говорит, что он просто жил, ни о чем не думая, но когда смотрел на портреты вождей, ему было противно, и когда слушал на собраниях речи, было противно, и даже когда смотрел фигурное катание, было противно. Потому что это все олицетворяло советский режим. Сам он кончился, но советский человек будет жить еще очень долго. У нас телевидение и сейчас похоже на советское, очень много пустой псевдопатриотической риторики. Вот сегодня — с этим спортом идиотским. Когда проигрывали, впали в отчаяние, а потом выиграли сколько-то медалей, и опять напыжились: отстояли честь России. Как будто когда проиграли, то и честь России проиграли. Эта политизация спорта напоминает весьма советский агитпроп. Правда, слава богу, не везде уже висят портреты наших вождей, хотя их хватает в присутственных местах.

— Ну вот мы же с вами сейчас об этом рассуждаем. А было время, когда приходилось помалкивать.

— Дело в том, что… Вот, например, одна газета меня приглашала к сотрудничеству. Говорю им: «Вы знаете, я могу писать только то, что я хочу. А если есть какие-то рамки…» Они ответили: «Никаких рамок нет, но у нас к вам маленькая просьба. Если, допустим, вам вдруг покажется, что жена президента одевается безвкусно, не надо об этом писать». Мне неинтересно писать что бы то ни было о жене президента. Но если есть хоть какой-то запрет, меня тянет немедленно его нарушить. Сейчас в литературе, а особенно в журналистике и речах так называемых политологов, не говоря уже о депутатах, явно просматривается желание угодить высшей власти. И все, кто этим занимается, думают, и не зря, что будут как-нибудь за это вознаграждены.

— Может, поэтому сейчас идет волна увлечения мемуаристикой? Такой вот безопасный эскапизм?

— Это объясняется возможностью напечатать все, что угодно. При этом людей, которые могут описать то, что с ними было, гораздо больше, чем тех, кто может писать по воображению. Потому что художественное творчество доступно не каждому. Хотя лично мне было труднее писать мемуары, чем что-то вымышленное.

— Какие-то вещи писатели сейчас пытаются переосмыслить, оглядываясь назад. Вот, например, Аксенов, его последняя книга про шестидесятников. Каковы ваши впечатления?

— Мне было интересно, потому что большинство описанных им людей я знал и знаю.

— А для вас понятие «шестидесятники» претерпело изменения за последнее время?

— Нет. Кроме того, я не воспринимаю шестидесятников как какую-то партию. Я ровесник Аксенова, у нас месяц разницы в возрасте, мы приятельствовали, но я в его группу не входил. Тех, к которым я относился, можно назвать в какой-то степени почвенниками, потому что на Запад мы не смотрели, учились у русской классической литературы. А в круге Аксенова говорили, что они учатся кто у Дос Пассоса, кто у Сэлинджера, кто у Хемингуэя. Я и Владимов печатались в «Новом мире». Аксенов, Гладилин, еще многие — в «Юности». Но при этом мы все пересекались. Мы, может быть, не слишком тесно между собой дружили, но и не враждовали. У нас одно время к шестидесятникам было очень негативное отношение в обществе. И сейчас, кажется, оно существует.

— Хотя кто хотел напечататься — напечатался, кто хотел уехать — уехал…

— Я бы сказал, что плохое отношение к шестидесятникам возникло все-таки раньше. Еще со стороны восьмидесятников, которых стали называть восьмидерастами. И эти восьмидерасты стали обижаться на шестидесятников, по-моему, за то, что те были более успешны, печатались, сотрудничали с властью. А мы, мол, такие гордые. Мы работали в котельных, разгружали вагоны и с властью не сотрудничали. Но это все очень не точно, потому что про меня уже сложно сказать, что я с властью сотрудничал. Мы были разные. Дело писателя вообще-то — писать. Создавать какие-то характеры, сюжеты. Он пишет, как Ваня любит Маню, и через это показывает весь мир. Это не значит, что он уклоняется от гражданской позиции. Это значит, что он пишет о самом главном. Вот у меня есть повесть «Путем взаимной переписки», об отношениях мужчины и женщины. Эти отношения — возможно, самое главное в литературе. А как гражданин я выступаю с публицистикой. Это не все и не всегда понимают. Например, моего «Чонкина» представляют книгой, направленной против политического строя, а на самом деле я описывал просто разные характеры и абсурд нашей жизни.

— Это правда, что у вашего Чонкина был прототип?

— У Чонкина прототипа не было на самом деле. Просто у нас в части был один солдат, такой у него был нелепый вид. И про него говорили: а, это Чонкин. Я решил подобрать это и использовать. Просто фамилия подходящая. И лишь через много лет узнал, что его фамилия была не Чонкин, а Чонгин и что он вообще-то был якут.

— Говоря откровенно, кое-что в вашей новой книге удивляет. Вы пишете о процессе над Синявским и Даниэлем и называете имя одного из общественных обвинителей, Аркадия Васильева, — это понятно. Но дальше речь идет о том, что его дочь Груня — это нынешняя детективщица Дарья Донцова. Зачем нарушили инкогнито? Не боитесь, что литературная дама обидится?

— Вы знаете, есть дети, допустим, Берия, Сталина, сами ничего плохого не делавшие. И что? Про их родителей тоже нельзя писать? Мне просто показалось смешным, когда Васильев сказал, что вот-вот разразится третья мировая война и в будущем году его дочь Груня, возможно, уйдет на фронт. Я Груню-Дарью никак не хотел обидеть, она любимица миллионов читателей, и дай ей Бог. Однако что было — то было. Но дело в том, что родственники умерших людей очень склонны обижаться, потому что они все хотят видеть своих предков или мужей на пьедестале. Но я не иконописец, а реалист, поэтому всегда говорю то, что думаю.

— Да уж, вы и своим коллегам не спускаете. Историю с Солженицыным вам поминают до сих пор. Ожидали, что она так долго будет муссироваться, когда вышел «Портрет на фоне мифа»?

— Ожидал, потому что еще до этого меня проклинали фанаты Солженицына за «Москву 2042». «Портрет на фоне мифа» был им ответом, потому что, когда я написал «Москву», на меня набросились и говорили, что я оклеветал Солженицына, хотя это была просто пародия, и не только на него. А пародия не может быть клеветой в принципе. Но этот безумный культ, кажется, уже частично сошел на нет.

— За тем, что сейчас происходит в литературе, следите? За документалистикой, псевдодокументалистикой и иными веяниями?

— Каждый жанр имеет право на существование. Мне кажется, уровень литературы сегодня в среднем неплохой, но как раньше — когда появлялись такие вещи, что все друг другу передавали из рук в руки и говорили: как, неужели ты это не читал? — вот этого нет. Я сейчас такого не встречаю. Это жаль.

Евгений Белжеларский (литературный критик)

01.03.2010